Андрей Новосёлов

Андрей Новосёлов

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь сочную, посвежевшую за ночь листву, осторожно дотрагивалось до одиноких, никуда не спешащих прохожих. Людей было мало и благодаря этому, улицы небольшого городка казались просторнее и длиннее. Мокрый асфальт лоснился освежающей чистотой, и возбуждённые воробьи носились над ним стремительнее обычного. Многочисленные магазинчики, фруктовые лавочки, кафе и ресторанчики, теснившиеся друг за другом по обеим сторонам улицы, были ещё закрыты. И хотя какое-то скрытое движение чувствовалось за их закрытыми ставнями и дверьми, в городе ещё устойчиво стоял запах свежести, солнца и моря.

Море, спрятанное многочисленными деревьями и стенами прибрежных домов, чувствовалось буквально всеми предметами. Оно оживляло небо — делая его синее, оно разливалось влажным, солёным дыханием по лицам проходящих людей — просветляя и разглаживая их, оно распрямляло листву на деревьях и раскрашивало яркими красками волнующиеся островки цветов, оно вдыхало объёмность и простор в живой и не живой мир, отчего всё вокруг становилось мягче и свободнее. Море дышало рядом.

Лавируя между затемнёнными пятнами теней на асфальте, наступая только в тёплый солнечный желток, я быстро продвигался к необъятной водной стихии. Тело, почти не стеснённое одеждой, возбуждающим звоном откликалось на каждое движение, на каждый глоток свежего воздуха, на каждый удар радостного сердца. Лёгкая сумка на плече с ароматным яблоком в ней, c полотенцем, томиком Бунина и пачкой сигарет, не мешала моему стремительному желанию окунуться в эту стихию. Высоко подняв голову, я пытался встретиться с каждым взглядом проходящего человека, чтобы и в нём прочесть то же восхищение, ту же необъяснимую радость, живущую во мне. Улыбка, наивная и оттого несколько глуповатая, не сползала с моего лица, и эта не подчинённость собственных эмоций радовала ещё сильнее. Наверное, так рождающееся чувство человека встречается с ответным чувством наклонённой к нему природы.

За ожидаемым поворотом поднимающейся вверх дороги, когда взору вот-вот должна была открыться ненасытная гладь моря, мой взгляд на мгновение остановился на удивлении, мелькнувшем во встречном взгляде. Что-то обнажённо-знакомое, но почти забытое, что-то вдумчивое, встревоженное огоньком блеснувшей догадки промелькнуло сейчас мимо меня. Промелькнуло и нехотя удалялось, шаркая асфальт в противоположном направлении. Пройдя по инерции несколько метров и наполнившись звуком удаляющихся шагов, удивлением и этой догадкой, мелькнувшей в чужих глазах, я остановился и неуверенно оглянулся. От мня и от моря удалялась достаточно необычная пара. Высокая фигура стройного человека, нежно склонившись, опиралась на фигуру девушки, идущую рядом. Их руки были так тесно сплетены между собой, что не оставалось никаких сомнений во взаимном стремлении их чувств. Девушка была в просторном и светлом платье, почти скрывающем её фигуру, светло-русые волосы ниспадали на плечи оставив приоткрытым лишь небольшой кусочек белой шеи, не сумевший спрятаться ни в платье, ни под волосы. Девушка была высока, но рядом с очень высокой фигурой мужчины, рост её казался значительно ниже. Её уверенная походка и сомневающаяся поступь молодого мужчины, казалось ненавязчиво подчёркивали скрытую инициативу русоволосой девушки. Но не более.

На спине мужчины висел изящный, туго наполненный кожаный рюкзак, под ним была свободная синяя рубашка с какими-то индийскими иероглифами, а брюки широкие и лёгкие, казалось подметали и без того чистую мостовую. Худую шею мужчины в несколько оборотов обматывал какой-то очень изящный шарф. Он был так невесом, что, раскачиваясь на волнах ветерка, казался даже легче его. Шарф притрагивался невзначай то к светлым волосам девушки, то к черным волосам мужчины и во встречном прикосновении всегда читалось и уважение, и почтение. О раскраске его я ничего не могу сказать определённого, какие-то лиловые слоны расплывались на фоне бардового заката и сполохи голубых лучей пронизывая их насквозь, взрывались тысячами изумрудных искр, какие-то красные птицы с вывернутыми крыльями. Учитывая, что невесомая ткань шарфа даже при самых лёгких дуновениях ветра извивалась, учитывая случайные движения солнечных лучей по нему, учитывая всё возможное и невозможное, можно сказать, что материя шарфа жила своей уникальной, целостной жизнью, отдельной от жизни её владельца.

Всё это, обернувшись назад, я уловил единым взглядом и смутная догадка, окрасившись радостью и грустью одновременно, тут же переполнила меня, взорвавшись внутри мощным криком. Но пока крик оформлялся в голосовом аппарате, мужчина тоже обернулся и его узкое лицо, и его широкая улыбка, каким-то образом помещавшаяся на этом лице, и его тёмно-карие, немного выпученные глаза, прогнали все мои догадки и сомнения.

-Андрей! – крикнул я.
-Валера! – крикнул он.

Я освободился от сумки, Андрей освободился от девушки и облегченные, мы посеменили друг к другу, как дети, вытягивая руки и губы вперёд…конечно здесь я не могу не прибегнуть к лёгкому поэтическому отступлению, а как иначе, если переполненность освобождённых человеческих чувств, устремляется друг к другу без всяких объяснительных мыслей и слов, если слова, поблекнув и сузившись, мешают проявлению искренних эмоций. Тогда в силу вступает природа.

Солнце, раздвинув листву деревьев, ярко высветило дорожку нашего сближения. Ветер, сорвавшись с неба, взвихрил пространство и мелкие песчинки, поднятые им, заискрились в дрожащем воздухе, как золотые.

Не рассчитав скорости, мы ударились друг в друга и крепко обнявшись, замолчали. Андрей был на полторы головы выше меня, поэтому мой нос упёрся ему в грудь, а он, неловко склонившись, обнимал мою лохматую голову, но этого было достаточно, чтобы за несколько секунд прожить одиннадцать лет, которые мы не виделись. Пока мы стояли, солнечный дождь медленно опадал на наши головы и плечи.

фото 2

Очень давно мы с Андреем оказались однокурсниками. И он и я, в один год поступили на первый курс Актёрского факультета ГИТИСа им А.В. Луначарского. Андрей приехал в Москву из Киева с махровым украинским акцентом, а я привёз из Челябинска бешенный темперамент и страшную неуверенность в себе. Главное, что объединило и сблизило нас – мы были провинциалы. Мою природную бесшабашность смягчала его мягкая украинская поэтичность. По вечерам, на застывшем от снега Гоголевском бульваре, он вкрадчиво начитывал мне стихи Гумилёва и Пастернака и я, проглатывая снежинки, чувствовал солёный привкус собственных слёз. Андрей на примере доказывал мне, что портвейн нельзя закусывать плавленым сырком, что мясо надо запивать красным вином, небольшими глотками, глядя при этом в глаза сотрапезнику. Новосёлов во всём был мягок, не навязчив, он умел интересно слушать собеседника и не лез быстрее высказать свои, ещё не оформившиеся мысли.

-Учти – говорил он мне – говорящий отдаёт, а внимательно слушающий всегда приобретает. Что же лучше? Нет, я до тридцати лет предпочитаю слушать других, а перебивать собеседника, значит его не уважать. Он почти физически всегда, когда присутствовал рядом, заставлял меня дослушивать мысль собеседника. Даже если это была наибанальнейшая мысль.

В конце первого курса Андрей написал трагедию “Молотобоец Петров”. Пьеса была написана в стиле древнегреческого эпоса про то, как современный директор большого металлургического завода с диктаторскими замашками, жестоко подминал всякую творческую инициативу, идущую из народа. Олицетворением народа и был Молотобоец Петров. Хитрый и коварный директор завода всяческими ухищрениями сбивал Петрова с пути правды, спаивал его, охмуряя и запугивая. Когда он почти добился этого, полностью подчинив своей воле и завод и рабочих, вдруг наступает неожиданная развязка. В кабинет директора приходит молодой проверяющий из Министерства. Хитро расставив ловушки, он разоблачает директора завода в махинациях, воровстве и превышении власти, он пристыжает молотобойца Петрова за его бесхарактерность и беспринципность. В стиле древнегреческих трагедий, оба обвинённых персонажа, признавая свою вину и проклиная себя, кончают жизнь самоубийством. Молотобоец убивает себя молотом, а директор завода – орудием бюрократизма – пресс папье. Дорога к светлому будущему очищена и проверяющий, заканчивает трагедию возвышенным призывом к людям – измениться и сбросить оковы старого, честно работать, не воровать, и идти в будущее с высоко поднятой головой!

Шёл 1983 год. Об изменениях и всех последующих политических катаклизмах в стране ещё никто и не помышлял. Может быть Горбачёв М.С. посмотрел эту пьесу в институте им. Баумана, или в МГУ, где мы ее в начале 1984 года показывали и после этого решил начать свою перестройку, не знаю, но успех этой трагедии был сумасшедший. Мы её показывали (Молотобойца играл Кулешов Пётр-ныне ведущий программы “Своя игра”, директора – я, а проверяющего сам А. Новосёлов) на многих студенческих площадках, причём единственным атрибутом Древнегреческого театра были котурны, которые напрокат мы взяли в Большом театре. Успех был большим, пока после показа в МАИ, к нам не подошёл молодой человек в тёмном костюме и не спросил вкрадчивым голосом:

-Ребята, а кто автор? И вообще, пьеса литована?
-Нет – ответили мы.

Он удивлённо посмотрел на нас, хитро улыбнулся и ушёл. Через несколько дней, Художественный руководитель нашего курса, В. П. Остальский, в мягкой форме, но жёсткими словами категорически запретил нам заниматься этой “ерундой”, а больше уделять внимание профессиональному обучению в институте. На следующий день мы с Петей Кулешовым сдали катурны в Большой театр. Так закончилась эта история, но на этом не закончились наши поэтические эксперименты.

Конечно я не могу сказать, что мы были с Андреем закадычными друзьями, мой, как, впрочем, и его интерес, тянулись порой в разные стороны. Студента Новосёлова больше привлекало спокойное общение, он, как мне кажется, не любил больших компаний, шумных студенческих вечеринок, где больше само выражались, чем слушали других. Это было не его поле. Он тяготел к долгим и умным философским разговорам за хорошо сервированным столом, в красивой обстановке и с красивыми девушками, что бы всё было, как он выражался: «Чинно и благородно». Я до этого тогда ещё не дорос, меня привлекали более доступные люди и обстановка. Да и у девушек я не пользовался такой популярностью, как он – высокий, черноволосый и худой.

В конце первого курса Андрея Новосёлова забрали в Советскую Армию. На курсовом прощании, которое мы в мае месяце устроили ему в г. Видное, на квартире нашего общего друга Данилы Косенкова, после красного вина с шашлыками, мы вчетвером – Данила Косенков, я, Андрей Новосёлов и Симон Козибеев, пошли купаться. Никогда не забуду то влажное, холодное утро. Мы обнявшись стояли на берегу небольшой речки, серые волны которой, отпугивали нас своей свинцовой непроницаемостью и исподволь поглядывали друг на друга, ожидая, кто первый предложит отложить эту глупую, непонятно кем предложенную идею. Все молчали. И вдруг Андрей, повернувшись к нам, неожиданно выпалил:

-Что-то лень раздеваться.
-Да- да, не будем раздеваться – обрадованно поддержали мы его.
Андрей повернулся к речке и весело крикнул:
-Тогда, чего медлить то.

И прямо в одежде и обуви побежал к речке и с разбега нырнул в её холодные воды. Данила с сожалением посмотрел на свою модную куртку из ГДР, цыган, Симон Козибеев положил на холодный прибрежный песок гитару в чехле и заправил в брюки свою красную, концертную рубаху, а я даже не пытался глядеть на свой новенький свитер, одетый в первый раз, нам не оставалось иного выхода, как последовать за Андрюхой. Через несколько минут, возвращаясь по глиняной, скользкой тропинке на квартиру Данилы, дрожа и постукивая зубами от холода, я нервно спросил у бежавшего сзади Новосёлова:

-Андрюха, зачем ты это сделал?

Шальные, сузившиеся от холода глаза друга, горели одержимостью и каким-то нервическим весельем. Он подошёл ко мне вплотную, так что я почувствовал разгорячённое дыхание его тела и сдерживая дрожь, сказал:

— Что бы-бы-было, что вспомнить. Многое забудется, а это – нет. П-понял?

Так оно и случилось. Многое забылось, стёрлось из памяти за ненужностью или не востребованностью, а этот сумасшедший случай остался у нас, четверых, в памяти навсегда. Думаю, что в этой майской, утренней «импровизации» в Андрее Новосёлове уже тогда начинал вызревать будущий кинорежиссёр.

Далее судьба распорядилась так, что наши встречи с Андреем были яркими, но очень редкими. Он вернулся через два года и продолжил учёбу на курсе Владимира Андреева, но он учился на втором курсе нашего института, а мы уже были почти выпускниками, с вершины нашего опыта и знаний, мы смотрели на этих «молодых» студентов свысока, нам было не до них, впереди, как нам казалось, нас ожидали самые лучшие театры столицы, самые лучшие постановки самых известных режиссёров и самые главные роли в них. Интересы наши разбежались, жизнь потекла в разные стороны и постепенно мы потеряли друг друга из вида. Потом, встречаясь в институтских стенах, в бесконечно-длинных коридорах «Мосфильма», в душных, звуковых залах Киностудии им М. Горького, мы крепко обнимались и заглядывая в глаза друг друга проверяли, не стёрлась ли между нами, дорожка веры, добра и дружбы. Удостоверившись в проверенном, мы снова прощались на месяц или два, на полгода или год, уверенные, что настоящее её проявление, в нормальном, общечеловеческом понимании, ещё не началось, что это лишь прелюдия, настоящего мужского чувства. И это желание, и эта надежда, приятным осадком всегда ложилась между нами, томимым предчувствием чего-то большего.

Потом наступила многолетняя пауза, Андрей учился дальше (во ВГИКе – по профессии кинорежиссёра), я работал на Киностудии им. М. Горького и разъезжая по всей огромной тогда стране, снимался в многочисленных, небольших ролях. Затем Андрей Новосёлов, сняв более 250 клипов для всех известных эстрадных певцов и певиц России, начиная с А.Б. Пугачёвой и Ф. Киркорова и заканчивая нашумевшим фильмом о творчестве Б. Гребенщикова и его группы «Аквариум», под названием «Настроение Пси», стал не достигаем для моего сознания. Видя, как люди, познавшие даже меньший успех на территории Творчества, овеянные лучами внимания и славы, резко растворяются в небесах недоступности, я думал, что с Андреем произошла та же закономерность и мысленно простился с ним. Почти навсегда.

И вот на оголённой и солнечной улице Коктебеля, мой нос нежданно-негаданно уперся в грудь культового режиссёра Андрея Новосёлова. Немного отдышавшись я поднял свои глаза и в глазах друга встретился со своим прошлым. Светлым, весёлым, беззаботным и родным. В долю секунды я понял, что абсолютно ничего не изменилось, что дорога дружбы, проложенная много лет назад и привела нас сейчас сюда, распахнув свои объятия и сомкнув их на плечах настоящей дружбы. Я понял, что ничто не может изменить человека если он верен себе и своему светлому прошлому, что никакой пафос не может исковеркать его жизни в настоящем, если он хотя бы на чуть-чуть остался наивным ребёнком, искренне верящим, что добро и правда всегда побеждают зло и ложь. Я увидел всё это в глазах Андрея и понял, что наконец-то полноценно приобрёл товарища и друга.

Пять вечеров, в свободные от дел и забот часы, мы поглощали друг друга и познавали вновь и меня искренне поразил Мир, к которому пришёл и в котором живёт мой товарищ. Мир света, добра и чистоты. Но об этом я расскажу Вам в следующий раз.