Колобок

Колобок

Время быстротечно. Час нескончаем, день длинен, год короток. События нанизанные на стержень жизни, отталкиваясь друг от друга, влекут нас вперёд. Прожитые, отодвинутые назад, в наше недалёкое прошлое, они определяют характер поступков, происходящих и наступающих. Последовательность их определяется лишь в прошедшем времени, но поняв её, можно при желании заглянуть вперед. Не глубоко, не далеко, на чуть-чуть; на день или час, на слово или взгляд. Опередив мыслью неподвластное время, попытаться предопределить то, что уже предопределено. Поучаствовать в формировании своей судьбы. Будущего. Насколько возможно, избежав её негативных превратностей. Если это не искушение, не гордыня и не лукавство. Если это вообще возможно…

После второго класса, на всё лето, я был отправлен в деревню. К «светящейся» бабушке Анне и строгому деду Ивану, в село Щелкун. Бажовские места, недалеко от Екатеринбурга. Жилось мне привольно, бабушка была очень жалостлива и во всём потакала мне, а дед, старый коммунист, руководил домом инвалидов и был вечно занят. Ему было не до меня. Только по вечерам, усевшись на завалинке, вперив в меня свой тяжелый взгляд и поглаживая любимую плётку, он приговаривал:

-Эх, баловник, доберётся она, когда ни будь до твоей задницы.
-За что, дед?
-Когда доберется, тогда и узнаешь, …
-А если я не буду баловаться?
-Всё равно доберется.
-Не честно, дед.
-А бабке, почто не помогаешь, она поди старая, кто ей помогать будет?
-Ты с ней живешь, вот и помогай, а я еще маленький… и каникулы у меня…
-Вот на то и плётка, чтобы таких шалопаев приструнить, ишь гордый какой, помогать не хочет.
-Ладно, завтра за хлебом схожу…
-Не торгуйся, а бабку жалей… на то она и бабка, не то от пробуешь плёточки, полоскун…

Плётку дед всегда носил с собой, за правым сапогом, а когда спал прятал её куда-то. Она была большая, с тремя кожаными ремешками, потёртыми от времени. На конце каждого ремешка, был плотный узелок, а палка блестела, словно начищенная от долгого употребления. Дед говорил, что еще отец, порол ей его. Было ей больше ста лет. Плётку я боялся и искал случая выкрасть её и спалить в печке. Это посоветовал мне двоюродный брат Васька. Село Щелкун располагалось на берегу красивого озера, утонувшего в высоких, лапистых елях. Желтые кувшинки плавали по его волнам, далёкие и манящие. Плавать я не умел и канючил бабушке:

-Баб, сплавай достань кувшинку.
-Внучек, я плавать не умею…
-Не ври, ты старая, а старые всё умеют,
-Деду скажу, почто плохие слова на меня говоришь?
-А вот и не скажешь! Что б он плёткой меня выпорол, а ты виноватой будешь, …ну сплавай баб!
-Всё село смеяться будет, -старая бабушка плавает, как крольчиха, — тебе не стыдно?

Бабушка была высокая и полноватая, я представлял её плывущую за кувшинками, как крольчиху, в косынке и переднике, и хохочущую деревню на берегу озера и переставал просить. Тем более что в толпе смеющихся селян, с плёткой в левой руке, стоял справедливый дед Иван. Почти каждый день мы ходили с бабушкой в лес. За грибами и ягодами. В те времена отношение людей к лесу, было другое. Не потребительское. Не варварское. Лес был кормильцем, подсказчиком, советчиком, другом. Он мог спрятать, спасти, подсказать, помочь; обижать его было нельзя. Плодов из его недр, каждый брал ровно столько, сколько было необходимо для жизни. Лес не калечили не обижали и тем более не убивали его.

-Он живой, умный, щедрый — говорила бабуля.

Входя в лес, в первые его подлески, бабушка всегда здоровалась с ним, уважительно, как со старшим товарищем; она просила подсказать, где можно собрать земляники или груздей.

-Слышишь, как он гудит…отвечает. зовет нас.
-А куда, баба?
-А, во-он туда за пригорок…

Она показывала направление, куда приглашал нас лес, что бы мы побыстрее нашли и собрали грибов, и ягод. Лес гудел под напором ветра, а шелест листьев нашептывал какие-то странные неразборчивые слова. Входя в него с бабушкой, мы как будто попадали в непрочитанную сказку, которую предстояло прочитать. На Урале лес особенный, такого больше нигде не встретишь. Широкий, просторный, легкий и свободный, он мог простираться на многие километры, никогда не заканчиваясь. Белые березы, окунающие зеленые ветви, в голубой океан неба, полощущие в его волнах свои липкие листочки. Высокие строгие сосны, улетающие верхушками далеко вверх, в облака и выше их. Трудно было разобрать, где оканчивается лес и начинается небо. И казалось, если долго, долго лежать на земле, глядя вверх, что деревья — это огромные корни ещё более огромных деревьев, растущих вверху за облаками. Лес мог и обидеть; заплутать, заблудить нерадивого, невнимательного или неосторожного. И человек мог остаться в нём навсегда. Но больше всего лес не любил тех, кто без нужды ломал его, губил.

-Баб, а чё будет если я ветку сломаю, просто так?
-Да ничего… сам в ветку превратишься, на том же месте, где испортил её.
-И что, деревом стану…на всю жизнь?
-Станешь. А ночью, придёт страшный медведь и заломает тебя…
-И он рядом со мной, тоже веткой станет?
Тоже. Только ты ольховой, а он осиновой.
-Баб, а какой лучше, ольховой или осиновой?
-А сломай, узнаешь.
-Не-а, шиш тебе, пусть дед ломает и сам деревом станет, а я плётку у него стащу. Где он её по ночам прячет, ты не знаешь, бабушка?
-Под щекой.
-Как?
-А ты ночью подойди к нему, узнаешь.
-Не-а, боюсь… он врежет…
«Лес просветляет мысли людей»

Говорила бабушка, Анна Константиновна. Не знаю, как мысли, но спать после лесных прогулок, хотелось всегда. Крынка холодного молока от утренней дойки, мягкая, как вата шанежка и ты летишь в объятья сна, под кудахтанье кур, и хрюканье поросят. Во дворе дедовского дома, в пристройках, располагался коровник. Небольшой, уютный и сухой, с отгородками для кур с петухом, свиней и ухоженной коровы «Милки». На чердаке, над животными, располагался сеновал. Бабушка стелила старенькую простынку, клала подушку и место для послеобеденного сна было готово. Весеннее сено ещё недавно убранное, благоухало и пьянило. Я проваливался в него и оно, покалывая тело, обволакивало со всех сторон. Сухое, нагретое теплом от крыши, оно источало невообразимые запахи; травы, поля, леса, солнца, сенокоса, полуденного зноя, молока, чистоты и ещё чего-то щемяще-знакомого, но так всегда и не разгаданного. Родины, наверное. России. Запах сена успокаивал и возбуждал одновременно, и уставший от лесной прогулки, ты либо мгновенно проваливался в сон, либо долго не мог заснуть, наблюдая как сквозь маленькую дырочку в крыше, врывается в прозрачный полумрак сеновала упрямый луч солнца. Тонкий, яркий, пронзительно прямой, как след от метеорита, он протыкал сначала взволнованный воздух сеновала, потом сено, перегородку, корову «Милку», и затем вонзался в теплую, влажную землю, протыкая и её. Засыпая мне казалось, что он обязательно подожжёт сарай, вместе со мной и животными. Наверное, поэтому дневные, короткие сны, почти всегда были дурманными, беспокойными, наполненными многочисленными драматичными событиями. Помню такой сон:

Иду я по лесу. Вечереет. Наполненная грибами корзинка, оттягивает руку. Корзина большая, идти неудобно, тяжело. Солнце начинает скрываться за верхушками деревьев, лес наполняется полутенями, тяжелеет. Земля, нагретая за день, парит, трудно дышать. Потревоженные ветром тени от деревьев, перемещаются по воздуху, по кустам, по земле. Непонятно от чего, становится вдруг неуютно, одиноко. Останавливаюсь. Осматриваюсь. Куда идти? Кругом кроны сосен и берез. Молчаливое пространство. Кругом лес. Почти ощутимо угрожая темнотой, наваливается вечер. Темнеющий лес, оживает незнакомыми звуками. Хочется спрятаться, стать незаметным, но надо идти, впереди ночь. Страшная, чёрная, кричащая, не проживаемая. Иду, бегу к предполагаемому выходу из леса. Запутываюсь. Понимаю, -заблудился. Сажусь. Напрягаю всё своё маленькое тело, чтобы найти выход. Вдруг, вдалеке, справа от меня, там, где заходит солнце, крик. Тонкий, высокий, зовущий. Вскакиваю, бегу к нему. Стремительно, быстрее моего движения, темнеет. Понимаю, очень важно добежать до полной темноты. Крик всё ближе, уже отчётливо слышно, что не кричит, нет, стонет ребёнок, мальчик. Выбегаю на поляну, почти без краёв, съеденных темнотой. Оглядываюсь. Стон рядом, у ног. Темно. Подхожу, наклоняюсь. Передо-мной молодой побег деревца с неоперившимися листочками, а стон идёт из него, из его корней.

-Ох-ох-ох…

Еле слышно выдавливаю из себя:

-Кто здесь…ты, кто…?
Тяжело…я не кто-о…я.…это ты!
-Я…?
-Ты!

Как ударом тока отбросило от веточки…

-Но я же не ломал веток, как бабушка просила, не ломал, не ломал…!
-Ломал! Ломал!

Неожиданно захрипело сзади меня, страшным, ревущим голосом. Оглянувшись я обмер. В нескольких метрах от меня, подняв грозно лапы, стоял лохматый медведь. Он покачивался из стороны в сторону и на его волосатой морде, гуляла хитрющая улыбка.

-Ломал! И будешь наказан, прохрипел он человеческим голосом.

Быстрым движением правой лапы, откуда-то сзади, достал он дедушкину плётку и помахивая ей стал, приближаться ко мне

-Ломал, ломал, пострелёнок…иди ко мне…сейчас я тебя…ха-ха-ха…

Только теперь, по повадке и по голосу я понял, что медведь очень похож на деда Ивана, да и плётку тот никогда, никому бы не отдал. Точно, дед! Осознав это, что есть силы, я заорал

-Бабушка-а-а-а! Убивают! Помогите-е-е!

Очнулся я от собственного крика на сеновале, весь в липком поту. Дёргая себя за уши, прислушиваясь к учащённым ударам сердца, медленно приходя в себя.

-Это кого там убивают-то?..

Раздался с низу, голос дедушки Ивана.

Я промолчал, но после этого сна, долго не залезал на сеновал и начал охоту на плётку. По серьёзному.

На обед, в рабочий день, дед всегда приходил домой. Бабушка грела еду в малой печке, раскладывала посуду, чтобы на столе, всё было аккуратно и красиво. Дед любил порядок и чистоту. Да и сам он всегда, и во всём был опрятен. Неторопливо разрезая ароматный, белый хлеб, на кусочки, он с улыбкой поглядывал на меня. Глаза деда Ивана, спрятанные за глубокие морщины, были пронзительно голубыми. Оттенённые загаром лица, они казались бездонными. А в этой бездонности чувствовалась и сила, и решительность, и дерзость, и доброта. За столом были особые правила; нельзя было брать ложку и начинать есть раньше дедушки, он должен был опробовать блюдо первым и разрешить есть его другим, это касалось всех присутствующих за столом, без исключений. Взятый хлеб, доедался до конца, включая крошки. Хлеб ценили. Из-за стола, первым вставал дед. Провинившихся, наказывал длинной, деревянной ложкой. По рукам или по лбу. Больно. Иногда доставалось и взрослым. Помню красный лоб отца, вынужденного присесть и доесть пельмени с хлебом, помню своё возмущение, понимающие глаза деда и тёплую руку отца, придавившую мои руки к столу. Помню молчание матери, молчание старших братьев отца, Алексея и Александра. Помню ворвавшийся в это молчание батин баритон:

-По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах….

Песня, слившаяся в унисон мужских голосов, сняла напряжение и когда ночью, прижавшись к отцовской щетине я спросил:

-Пап, а ты боишься дедушку?
-Нет. Я его люблю… это мой отец.

В его словах я услышал гордость за своего отца, моего деда. И слабость поступка, превратилась в его силу, в мудрость. Ближе и понятней стали оба, отец и дед.

После обеда дедушка отдыхал и опять шел в свой Дом инвалидов, до вечера. Днём плетка всегда была с ним, за голенищем сапога, а ночью, когда он снимал сапоги? Избавиться от плётки помог случай, плохой случай. Деду было около семидесяти лет; он воевал в трёх войнах, Гражданской, Финской и Великой Отечественной, он прожил Великий голод тридцатых годов, он многое прожил и пережил. У него было слабое сердце, оно и подвело. Как-то в один из жарких дней июля дед не пришел к обеду. Бабушка ждала ждала, разволновалась и даже не покормив меня ушла в Дом инвалидов. Через несколько часов, на зелёном газике, деда с медсестрой и бабушкой привезли домой. Лицо дедушки было серым, сосредоточенно-спокойным, он лежал на высокой кровати уставившись на ходики часов, а бабушка суетилась по хате мешая и себе и медсестре и даже мне.

-Больно дед?
-Помру, ты станешь за старшего…?
-Ну а кто же… чего делать то надо?
-Бабушкой руководить, вишь как охает неразумная, хозяйством…Домом инвалидов тоже…
-Бабушкой смогу, с хозяйством справлюсь, а с инвалидами… я боюсь их, у них протезы скрипучие, дед …не справлюсь….
-Вишь какой ты, несговорчивый, инвалиды ему не нравятся…а ты вот поживи без рук, без ног, без ухаживанья…
…Ладно попробую дед.
-Вот и хорошо, иди я полежу…

Я забрался на печку, чтобы лучше наблюдать, как дедушка будет помирать. С печки, рядом с квашнёй в кадке, с кошкой и котятами, жизнь казалась совсем другой, не страшной. И смерть деда я тоже захотел увидеть с неё. Облечённый полномочиями, я теперь отвечал за всё: и за жизнь деда и за его смерть. После уколов дед уснул. Я долго наблюдал за его учащенным дыханием, пока сам не заснул согретый теплом квашни, кошек и печки. Когда я проснулся, вечерело. Тени от предметов еще прятались по углам, а внизу уютно постреливала недавно растопленная печка, -бабушка любила готовить на живом огне. Кровать деда находилась, как раз напротив печки. Отсветы и переливы огня от неё скользили по его телу и лицу. Я всмотрелся внимательней в него, -жив?

-Дедушка, ты еще жив…?

Молчание. Волны призрачных огней, бегали по всем предметам в комнате. В их отсветах лицо деда казалось мраморным и спокойным, а тело, приподнятым над кроватью…

-Бабушка…а дед живой?

Бабушки не было она в это время доила «Милку» в коровнике. Я решил побежать к ней и сказать, что помер дед и теперь я главный в доме до папиного приезда. Но спустившись с печки и открывая входную дверь я оглянулся и увидел возле стоявших рядком дедовых сапог, его злополучную плётку. Она сиротливо лежала на полу. С ватными от страха ногами я подошёл к ней.

-Деда… ты не обижайся, ладно…тебе же она не нужна теперь…

Я поднял плётку с пола, не сводя с деда своего взгляда. Он молчал. Точно помер. Решительно подойдя к печке, открыв дверцу я засунул плётку в самое пекло, обдавшее меня бодрым, веселым, теплом. И побежал к бабушке со страшной новостью о смерти деда Ивана. Дед не умер, он спал, а плётка сгорела до тла. Остались только гвоздики, соединяющие две половинки ручки, по которым и определили последнее пристанище семейной реликвии. Утром, когда я проснулся, дед был на работе. Накрывая завтрак, бабушка спросила:

-Как спал, внучок?
-Хорошо, бабуль.
-Плётка не снилась?
-Какая…ба, плётка?
-Та которую ты сжег!
-Я ничего не жег…
-А это что?

Она положила передо мной черные, обожжённые гвоздики.

-Гвоздики какие-то…
-Какие-то…стыда у тебя нет…слава Богу, врать еще не умеешь, иль научишься поди?
-А, деда знает…?
-Вот на обед придёт и узнаешь, знает он или нет.
-А у него плётки нет, нечем меня наказывать, вот.
-Ишь ты пострел, заговорил он, нечем…а ремень офицерский на что?
-Я не виноват, что он не умер….
-Замолчи! Знать тебя не знаю, ишь жестокий какой. Иди из хаты.

Я поплёлся в коровник, рассказать «Милке» о своём горе, но её не было, корова была на выпасе. Положение казалось мне ужасным. Даже добрая бабушка не жалела меня, а уж дед…я представлял его тяжеленный ремень с большой медной бляхой и волосы на затылке шевелились от страха. И я решил, не дожидаясь расплаты бежать от неё. В двадцати километрах от «Щелкуна» находился рабочий посёлок «Сысерть», там жили старшие сыновья деда, Александр и Алексей. Там жили и мои двоюродные братья Виталька и Вася. Я решил, что они меня и укроют на время, пока дед с бабушкой злятся. Написав на клочке газеты: «Я в Сысерти» и положив её на «Милкину» солому, я убежал со двора. Страх перед дорогой притуплялся страхом расплаты. Совершенно логичным казался мне мой поступок, избежать кары таким путём. Пусть и заслуженной, но всё же, слишком жестокой. Да и не мог, кто попало, бить меня куда попало…папа ещё куда не шло, а дед пусть бабушку лупит своим ремнём, я ему не сын. Зачем он плёткой всё время пугал…вот и до пугался, пусть теперь живет без неё и без меня. Я обиделся. Мысли путались пока я шёл к автобусной остановке на Свердловском тракте. Автобуса не было, денег тоже, какой-то грузовик вёз колхозниц до деревни «Никольское», это было, как мне казалось, в направлении «Сысерти», я, воспользовавшись суматохой сел в кузов и поехал в «Никольское». Колхозницы были весёлые и голосистые они ехали в «Никольское» доить коров, им было не до меня. Я доехал до коровника, меня даже молоком попоили, а когда одна из толстых тётенек спросила-Чей я? я почти не врал:

-Бабушки Анны Константиновны, сын.
-Так бабушки…или сын?
-Бабушки, внук, Валера из Челябинска.
-Щелкунской что ли?
-Угу…
-А здесь чего один?

Возле любопытной тётки сгрудились розовощекие доярки

-Деда в больницу положили… а бабушка разболелась, вот я …ну проведать его…
-Точно Ивана, прихватило вчера, с сердцем, так его значит в больницу?
-Угу.
-Чего же ты без гостинцев-то…?
-Ну сказали ж тебе, что Анна разболелась, а он узнать, как дед, да?
-Угу…
-Странно все же… мальчонку одного в другую деревню…чего он узнать-то может?
-Он из города, сообразительный… да мальчик?
-Угу…да.
-Ох беда. Давай девки хоть молока ему с хлебом дадим, что бы передал Ивану.

Я смотрел на недоверчивых тётенек и очень боялся, что обнаружится обман и они вернут меня обратно в «Щелкун». Я старался быть очень убедителен и опускал голову всё ниже и ниже.

-Ладно не переживай мальчик, выживет твой дед, видишь какой ты у него заботливый. Обязательно выздоровеет.
-Ты знаешь где больница? Нюра проводи его.
-Не надо, тётеньки, я сам дойду.
-Ничего, проводит, заодно молоко поможет донести.

Востроглазая, босоногая Нюра провела меня до старенькой двухэтажной больницы за забором и к моему счастью дальше не пошла.

-Найдёшь сам деда-то, ты у сестры спроси где Иван лежит, фамилию то помнишь?
-Помню. Как и у меня Немешаев.
-Ну удачи понятливый…

В сопровождении её взгляда я зашёл в больничный корпус и сразу попал в приёмное отделение. Народу там было очень мало. Сетка с молоком и хлебом неприятно оттягивала руку.

-К кому мальчик?

Тётка в белом халате, разглядывала меня поверх очков

-К дедушке…заболел он.
-А фамилию дедушка имеет?

Испытание моё продолжалось.

-Немешаев Иван Николаевич.

Тетенька долго перелистывала пухлый журнал на столе, а меня в упор рассматривали бабушки с уставшими лицами и большими авоськами.

-Нету у нас деда твоего, иди к хирургам в третий корпус, как раз за нами.
-Угу…
-А чего, Иван захворал что ли?

Спросила одна из бабок-посетительниц.

-Угу…

И я побыстрее вышел из приёмного корпуса. Нюрки на улице не было. Светило яркое солнце, припекало, хотелось есть. По пыльной деревенской дороге гуляли куры, сопровождаемые голосистыми петухами, в подсыхающих лужах копошились вальяжные туши свиней, гудели шмели и пчелы. Подслеповатые бабки в белых косынках, облокотив подбородки на корявые палки сидели на завалинках, возле своих покосившихся домов. Проносились стаи стремительных воробьёв. Надо ехать в Сысерть. Я подсел на завалинку к сидящей старенькой бабушке, отломил хлеб и стал запивать его молоком.

-Не здешний?

Бабки я не боялся, она старая, не догонит.

-Из Щелкуна… от деда убежал… Он выпороть меня хочет… Я плётку сжег, когда он помирал….

Белый хлеб с молоком был таким вкусным, что я жмурился от удовольствия и вместе с молоком в меня вливалась сытость, смелость и уверенность в себе.

-Бяда…
-Беда… Бабушка предательница, нашла в печке по гвоздикам и деду рассказала…. А он выпороть меня обещал офицерским ремнём, понимаешь!

Бабка повернула сморщенное, коричневое лицо в мою сторону. Нос у неё был длинный, как клюв птицы, а глубоко посаженные глаза пронзительно ясными и умными. Я даже отсел подальше, от её взгляда. Ещё схватит им, как костлявой рукой, не отцепишься.

-А батька?
-А он в городе, он добрый, не бьёт меня.
-Фамильярно то как твоя?

Я допил молоко, остатки хлеба завернул в газету и положил в сетку. Любопытство бабки настораживало.

-Ванюков, Сашка я…бабушка, а как до Сысерти доехать в какую сторону…
-Так тебе опять через Щелкун ехать то…нее-е, поймает там тебя дед, сторожит уж поди… не проехать тебе в Сысерть-то… а тебе туда зачем?

Решив задобрить бабушку, я подвинул к ней авоську с остатком хлеба.

-Кушайте бабушка, сегодня хлеб пекли…
-Вижу, хлебушко-то наш, Никольский, оставайся у меня, чего тебе в Сысерти делать?
-Там папины братья, они меня защитят.
-Как звать то отца?
-Борис, а маму… а зачем тебе бабушка…?
-Так ты Челябинский что ль…? У вас в Щелкуне-то, один в Челябу утекал — Борька…ну дай вспомню…Ивана что ли Немешаева внук…бабку то как твою звать, — Анна?

Я был рассекречен. Отбежав от завалинки с сообразительной бабулей, я направился в сторону дороги, проходящей мимо небольшого озера.

-Вернись, колобок, хлеб возьми в дорогу…не проехать тебе в Сысерть-то свою.
-Еще как проехать!

Что-то подсказывало мне не верить бабушке, и я побежал, не оглядываясь к озеру, обещая себе, впредь быть очень осторожным с хитрыми взрослыми. Освежившись в нём, я решил отойти подальше от опасной деревни, где казалось все знали деда. За посёлком распахнул свои широкие объятья, приветливый лес. Я лёг на поляну соединяющую деревню с ним, возле дороги ведущей неизвестно куда. Оголённое одиночество, обостряло все мои чувства, всё восприятие мира. Люди, животные, птицы, порхающие бабочки, качающиеся ветки берез, всё вокруг, было как бы обращено в мою сторону, всё сконцентрировано только на мне. И мне казалось, -нет в мире проблемы более важной, чем моё бегство от деда. Бегства от несправедливости и незаслуженного наказания. Глядя в просторный лес, весь пронизанный зелеными лучами от жаркого солнца я мечтал о приятной, безболезненной смерти под его широкими, сильными лапами. Не очень-то веря правда, в её существование. И бегство в «Сысерть» стало казаться мне заурядным, предсказуемым, единственно правильным поступком, который поймут все любящие меня люди. Мама, папа, бабушка, да и дед тоже, если во всём ему признаться и рассказать. Не могут не понять, они же взрослые. Объяснив себе ситуацию, успокоенный и убаюкиваемый шелестом листвы я провалился в сон.

-Мальчик! Мальчик…проснись…

Незнакомый, вихрастый парень тряс моё плечо.

-Сморило…пацан, не знаешь, как в Абрамово проехать?
-Не-а, мне в «Сысерть» надо…
-«Сысерть» …это рядом где-то, ну садись подкину…

Я забрался в пропахшую теплым металлом кабину ЗИЛа и честно рассказал улыбчивому водителю, историю своего бегства.

-Да-а…дела-делишки.

Долго ехали в молчании. Водитель был в нерешительности. Рядом сидел десятилетний сопляк, сбежавший из дома. И ему надлежало вернуть зарвавшегося мальчишку назад. Этого требовал здравый смысл, этого требовал, в конце концов, закон, -рядом сидел несовершеннолетний. Но в водителе происходила внутренняя борьба. Вспомнил ли он своё недавнее детство, обиды, незаслуженно нанесённые взрослыми. Может подобный случай был и у него, но не хватило решимости, смелости, везения. Нет нельзя так поступать с пацаном, подленько как-то…. Но идти на поводу детской глупости, то же ведь нельзя…Видя его смятение, интуитивно понимая его сомнения я испугался.

-Дядя остановите я в туалет, молока много выпил…

Он притормозил машину и улыбнулся широкой, приветливой улыбкой.

-Не врешь, что к дяде пойдешь в «Сысерти», не обманываешь меня?
-Честно нет!
-Не бойся, довезу до дяди. Тебе в туалет.
-Да, расхотел, что-то.

Он потрепал меня по выгоревшим волосам и грузовик вновь набрал скорость на лесной, извилистой дороге.

Николай, так звали водителя, подвёз меня прямо к дому дяди Саши. Возле ограды дома стоял знакомый зелёный газик из Щелкуна и серая волга. Даже снаружи дома чувствовалась нездоровая суета, царящая внутри. Я сидел в кабине грузовика и ближайшее будущее наваливалось на меня со всей своей предсказуемой неотвратимостью. Солнце садилось за горизонт, приближался вечер, путешествие закончилось, путей к отступлению не было. Николай по моему выражению догадался обо всём.

-Извини, дальше не повезу… да и некуда.

На звук подъехавшей машины из ворот дома вышли; бабушка, дед, Александр, брат Васька, Виталька, и потом отец, с каким-то незнакомым, грузным мужиком. Увидев меня, засуетились, обрадовались, заулыбались все. Все, кроме отца. Он долго, на расстоянии, через лобовое стекло, смотрел мне в глаза. Не моргая, изучающе. Подошёл, открыл дверь, подал руку, спустил на землю и влепил жёсткую, мужскую пощёчину.

-Плётку, такую же сделаешь и деду отдашь!

Потом все родственники, обнимали меня, бабушка целовала, дед прощающе трепал по волосам, а я ужинал и рассказывал братьям о своих похождениях с горящей щекой, обожжённой папиным ударом. Вечером отец уезжал. Он возвращал нас с бабушкой и дедом в «Щелкун», а я всю обратную дорогу, сквозь боковое стекло смотрел на те же березы, сосны, осины, которые несколько часов назад провожали меня в другую сторону. В сторону крохотной свободы отвоёванную большим напряжением, страхами и потерями. Они так же приветливо махали лапами и ветками, встречая и провожая меня. Они всегда приветливы, всем проезжающим, в хорошую пагоду. Но был ли я тем же, на возвратной дороге в «Щелкун»? Чего добился я своим поступком, кроме наказания и прощения? Кроме сожжённой обманом, дорогой вещи, так бережно охраняемой дедом. Даже не вещи, нет- памяти. Была и нет. Остались только обожжённые гвоздики на скатерти, на столе. Я украдкой посмотрел на деда, сидевшего сбоку, через бабушку, у другого окна машины. Деревья с противоположной стороны дороги махали и деду, приветствовали так же, как и меня. Он смотрел на них, седой, молчаливый, невозмутимый, ничем не показывающий своих чувств. Сухие, сильные руки деда, с большими, как синие червяки венами, покоились на коленях. Во всём его старом, мудром теле жила невозмутимая покорность происходящему. Покорность и прощение. Мне стало ужасно жалко деда, за его потерю, за невосполнимость её, за его болезнь и за его старость, за мою молодость и глупость. Мне захотелось прижаться к нему и поделиться бескорыстно своим телом, здоровьем, жизнью, всем чего не хватает ему. Но поняв тщетность, невыполнимость желания я заплакал, сильнее и сильнее, за деда, за бабушку, за маму и папу, за всех кого обидел и кого еще буду обижать, чтобы потом раскаиваться в содеянном, просить прощения и обязательно, обязательно быть прощенным. Навсегда. Бабушка мягкими, пахнущими тёплым хлебом руками, опустила мою голову на свои колени, спрятав меня в них, поцеловала в макушку и прошептала в ухо, одному мне.

-Не бойся, ремень деда я спрятала.

Боже, как она ошибалась. Именно сейчас, как никогда потом, мне так хотелось быть наказанным, дедовским, страшным ремнём, что бы понести наказание и что бы прощение деда было хоть чуть-чуть заслуженным. Именно сейчас мне так хотелось приблизиться к его прощению своим неумелым, но всё же выстраданным искуплением. Я протянул свою руку и накрыл ею старческие руки дедушки.

Взрослые часто ошибаются, наказывая детей, когда этого делать не надо и прощают их, когда наказание необходимо. Хоть бы советовались иногда с нами, с маленькими.