На съёмках фильма «Спасайся брат»

На съёмках фильма «Спасайся брат»

В мае 2014 года, в самых первых его числах, когда за окном медленно распространялось запоздалое весеннее тепло, мне позвонила кастинг-директор студии RWS, Алла Юрьевна. Звонок был ранний и поэтому неожиданный. Взбодрив голос излишней активностью, я отчеканил, как солдат на утренней проверке:

— Слушаю вас, Алла Юрьевна…

Надо отметить, что Алла Юрьевна является одним из старейших работников киноиндустрии Санкт Петербурга, давно и долго работает на студии Ленфильм, лично знает всех известных кинорежиссёров и уж тем более, актёров России. Опыт работы у неё огромный, женщина она сильная, властная и все актёры её слегка побаиваются.

— «Немешаев, ты сегодня свободен днём… если да, то с тобой хочет поговорить режиссёр Антон Александрович. В два часа, в кафе студии RWS… кажется ты с ним знаком. Договорились? Удачи, не подведи дорогой!»

Конечно, в два часа дня я как штык сидел в кафе киностудии и, попивая чёрный, крепкий чай, незаметно поглядывал по сторонам. Режиссёра-постановщика Антона Александровича я знал хорошо, четыре года назад я снимался в его картине «Дом на обочине» в небольшой, но интересной роли, — выпивающего колхозника, который попадает под машину, в начале фильма и проделав тяжёлый путь физического и нравственного преодоления, в итоге, к финалу картины исправляется.

В начале третьего высокая фигура режиссёра появилась в помещении кафе. Мы встретились глазами и, встав со стула, я встретил режиссёра возле своего стола. Усевшись, Антон Александрович долго просверливал меня своим особым режиссёрским взглядом и, просверлив насквозь, произнёс тихим голосом:

— Большой роли не предложу, но эпизоды с участием того персонажа, которого я тебе даю, очень ответственны для всей картины и… в общем надо как- то совсем не играя, очень искренне прожить эту небольшую роль… сможешь?
— А что за персонаж?
— Монах. Казначей в монастыре.
— Хм, монах-казначей, неожиданно… но интересно, а когда пробы?
— Проб делать не буду, ассистентка пришлёт тебе сценарий и когда прочтёшь, приедешь на грим и фото… предупреждаю, грим очень сложный, значит договорились, Валерий.
— Договорились, Антон Александрович.
— Да, — произнёс он, вставая, — съёмки будут поздней осенью в одном из действующих монастырей, скорее всего под Волховом… до встречи на гриме. Режиссёр развернулся и с достоинством удалился из кафе.

Так в моей творческой кино-биографии появилась небольшая, но очень знаковая для меня роль, в многосерийном фильме «Спасайся брат».
Где-то через полгода, в октябре месяце, мне позвонила ассистентка по актёрам и, уточнив день, когда я должен выехать в Волхов, напомнила, что там я пробуду 5-6 дней. В Питере стояли сырые и стылые дни промозглой осени.

До Волхова скорый поезд из Санкт Петербурга идет около 4 часов. Вчитываясь и запоминая текст роли, я ехал в тёплом купейном вагоне и не очень представлял, как я буду их произносить, с какой подачей, с каким темпераментом, и вообще, как мне перевоплотиться в роль спокойного и рассудительного, как мне казалось, монаха. Жизнь этих людей представлялась мне, как в замедленном кино, медленной, тягучей, в постоянных ограничениях, молитвах и постах, и сами эти люди как будто, степенно созерцали нашу суетную жизнь из своего далёкого мира, наполненного покоем и уравновешенностью. Мне казалось, что я чувствовал этот их мир тишины, освещённый свечами у икон, и даже понимал его, но как естественно вести себя в нём, как двигаться, улыбаться, как произносить обычные слова и внимать словам — предназначенным тебе, я не знал. Пожалуй, впервые в своей длинной актёрской карьере, как исполнитель полученной роли, как её исполнять, чем заполнить, как в неё вжиться и быть живым я не понимал вообще. В какой-то момент мне даже стало страшно, что я не справлюсь с предложенной ролью и душу мою наполнило гнетущее смятение. Я почувствовал творческую неуверенность в себе.

Своими сомнениями я и поделился с режиссёром картины, приехав поздним вечером в Волховскую гостиницу «Советская», где разместилась многочисленная съёмочная группа. Антон Александрович выслушав меня в своём огромном номере «Люкс», вдумчиво и как-то грустно улыбнулся. Он сидел напротив меня в мягком кресле и, рассматривая свои длинные пальцы, лежащие на журнальном столике, долго молчал.

— Знаешь, я бы мог наговорить тебе сейчас много правильных слов, в итоге не говорящих ничего, ты бы уцепился за какие-то из них и пошёл в воплощении роли по неправильному пути… а я бы злился на тебя, на площадке торопил и ещё более сбивал, и путал… У тебя завтра только грим и костюм, оденься, загримируйся и походи по монастырю, посмотри на настоящих монахов и на их жизнь, глазами не Валерия Немешаева, а такого же, как и они монаха. Примерься к ним, стань таким же… ну попробуй… и тогда может и текст ляжет, а не ляжет — заменим, что можно. Попробуй завтра раствориться в их повседневной жизни, заживи их службой, бытом и их заботами… Вон Саша Лыков (исполнитель главной роли), ты знаешь, что он приехал за две недели до съёмок и жил с братией монастыря, вообще никуда не выезжая и выполняя все обязанности и службы монаха. Он решил, так до конца съёмок и остаться здесь. Так и живёт. Попробуй Валера.

Я медленно помотал головой, ещё не совсем понимая, но как-то догадываясь в правильной подсказке данной вдумчивым и немного уставшим режиссёром.

Рано утром следующего дня (рабочий актёрский день съёмок начинается очень рано), я уже сидел в монашеском, чёрном одеянии в грим вагоне, перед огромным, ярко освещённым зеркалом и над моей головой и лицом одновременно колдовали две гримерши. Одновременно мне накладывали на голову парик, смазывали лицо жёстким не отклеивающимся ни при каких условиях клеем и к этому клею прикладывали конские волосинки, составляющие бороду и усы будущего монаха. Эта долгая процедура (один час пятнадцать минут), достаточно неприятна и даже мучительна. Всё должно выглядеть натурально и не пятнадцать съёмочных минут, а 12-13 часов съёмочного дня, поэтому всё делают, приклеивают и прикрепляют основательно, с учётом длинного холодного дня, с учётом движений лица, которые делает актёр при разговоре, с учётом разницы температуры окружающей среды и температуры тела, с учётом всех возможных и невозможных обстоятельств.

Поблагодарив гримерш за сложную работу, я вышел преобразившимся из грим-вагона в пустынное поле перед кирпичной монастырской стеной. Сверху наваливались на землю тяжёлые тёмно-серые тучи, молчаливые, безразличные и холодные. За ними, как и за высоким забором простиралась неизвестность.

Свято-Троицкий Зеленецкий Мужской монастырь был возведён во второй половине 17 века преподобным Мортирием Зеленецким (Его мощи покоятся в монастыре). В Советское время, особенно в гражданскую войну, монастырь был основательно разрушен, а одна из его стен была даже расстрельной (она уцелела и ещё сейчас там видны множественные следы от пуль и даже сами пули). Стоишь перед изрешечённой пулями кирпичной стеной и думаешь, как сложилась жизнь тех людей, которые направляли свои дула на людей, стоящих у стены и так же глядящих в свинцово-серое небо… и поражаешься безграничной человеческой жестокости.

В итоге к девяностым годам прошлого столетия от монастыря целыми остались, пожалуй, только защищающие его стены, да несколько полуразрушенных зданий. Но в них всё время жили люди, жили и молились за тех, кто их же и пытался уничтожить. И сохраняли то, что ещё можно было сохранить. Веру.

С 1991 года начинается очень медленное восстановление монастыря.

Я вошёл в открытые ворота и между нововозведёнными куполами храмов, подпирающими своими остроконечными крестами само небо, увидел перед собой огромную строительную площадку. Между кучами песка и гравия сновали рабочие и трудники, крутились небольшие наземные бетономешалки, люди носили вёдра с бетоном, доски и лопаты, все трудились не спеша, с каким-то пониманием усердием и даже удовольствием. Я обошёл по периметру практически весь монастырь, вглядываясь в закрытые двери храмов, молелен, трапезных, изредка эти двери открывались и оттуда выходили люди в чёрных одеяниях либо в обычных мирских одеждах. Как я ни вглядывался, ничего необычного в них не было. Обычные люди, с привычными повадками и манерами. Встречаясь — они улыбались, здоровались, разговаривали как знакомые люди, живущие в одном посёлке или доме. Правда в общении этих людей не было внешней, показной крикливости и желания переговорить собеседника, вообще все разговоры велись в спокойном тоне и достаточно тихо. Внутри монастыря, несмотря на сырую промозглую пагоду, витала атмосфера естественного дружелюбия. Почти все встречающиеся со мной люди поднимали головы, не прятали глаз, улыбались и обязательно здоровались, причём делалось это так естественно и легко, что и сам я стал отвечать встречающимся теми же чувствами. Никто не курил, ни у кого я не увидел в руках бутылок пива, как это часто видишь в родном Санкт-Петербурге, каждый человек занимался своим делом, не нарушая и не мешая другим людям заниматься делами своими.
Прошло около часа, с тех пор как я гулял по монастырю, всё тело продрогло, и я уже подумывал о возвращении в грим-вагон, как проходя мимо одного невысокого здания, почувствовал запах свежего борща. Двери помещения открывались и закрывались, в них не спеша входили работники, а из открывающихся дверей на меня накатывались аппетитные волны еды. Я остановился в нерешительности (денег у меня с собой не было), а горячей пищи захотелось очень сильно и, будь что будет, я открыл дверь и вошёл в трапезную. Войдя в тёмное помещение прихожей, я наткнулся на большую икону Божьей Матери, освещённую тремя небольшими свечками и машинально перекрестившись, открыл вторую дверь, попав в большое и светлое помещение трапезной.

Посреди помещения стоял большой и длинный стол из дерева. Он не был ничем накрыт и, почти всё его пространство занимала различная алюминиевая посуда: чашки, тарелки ложки и кружки. Сбоку стояли две огромные кастрюли, неплотно накрытые крышкой и с торчавшими из них половниками (это были первое и второе блюда), а в центре стоял огромный алюминиевый чайник. Вся посуда была начищена до матового блеска и, от неё исходило приятное желание быстрее наполнить её едой. Вокруг стола сидело человек десять-двенадцать и все они, как-то почти бесшумно поглощали пищу. В углу помещения, за кафедрой обитой тёмной материей стоял монах в чёрном и очень быстро и безотрывно читал молитвы. Монотонный звук его высокого голоса, казался неотъемлемой частью трапезной. Я внимательно вслушался в этот звук, но практически не улавливал в нём смысла, только отдельные слова долетали до меня, но вот эта неулавливаемость как-то и успокаивала.

Я бы, наверное, постояв так некоторое время, незаметно удалился из трапезной — было ужасно неудобно без всякого разрешения и приглашения сесть за стол и покушать — как вдруг наткнулся на добродушный, но цепкий взгляд крупного мужчины, одиноко сидевшего у торца стола. Одет он был в поношенный джинсовый костюм и серый свитер. Мужчина был молод, а его русское лицо было покрыто не очень густой русой бородой. Розовощёкое лицо его горело послеобеденным румянцем. Мужчина внимательно посмотрел на меня, широко улыбнулся и спросил у сидящих:

— А это что за ряженные у нас в трапезной?

Все находящиеся в помещении повернулись в мою сторону. Мужчина встал, лёгкой походкой подошёл ко мне и доверчиво заглянув в глаза, стал ощупывать материю из которой было изготовлено моё монашеское одеяние. Он внимательно осмотрел мой головной убор, большой крест на груди и, рассмеявшись, положил тяжёлую руку на моё плечо и повёл к столу. Мужчина усадил меня на свободное место у торца стола и налил полную миску горячих, капустных щей.

— С таким крестом, только в наместническом кресле сидеть… ты откуда, мил человек?
— Я актёр, я из грим-вагона пришёл вот понаблюдать за вашей жизнью… извините, если без разрешения…
— Ах, вот тут какое дело? Да, у нас же снимают завтра кино… а я смотрю монах какой-то не настоящий… как будто из позапрошлого века к нам пожаловал, как вас величать молодой человек?
— Валерий.
— А я Варсонофий, помощник здешнего Наместника.
— Вы монах — удивился я.
— А что вас удивляет?
— Ну вы одеты, как-то по-современному и вообще…
— Знаете, молодой человек, вы сейчас покушайте, щи очень вкусные, а потом мы с вами поговорим, если пожелаете, приятного аппетита, я вас на улице найду.

Отец Варсонофий встал, обошёл стол и, пожелав всем приятной трапезы, удалился. А я с огромным удовольствием принялся уплетать, действительно очень вкусные щи. Никто уже за столом не обращал на меня никакого внимания. Правда, в этот день с Варсонофием мне встретиться больше не удалось.

Вечером я рассказал режиссёру о том впечатлении, которое произвело на о. Варсонофия моё монашеское одеяние. Антон Александрович долго молчал и по его обмякшим плечам я понял, что он очень расстроился.

— Ладно, завтра выедем на один час раньше, покажемся ему ещё раз и что ни будь придумаем, ты Асе (художник по костюмам) ещё ничего не говорил?
— Конечно, нет.
— Всё, до завтра.

Шёл первый час ночи, до подъёма на съёмки оставалось пять часов.

Ночью выпал снег. Когда рано утром, загримированные и одетые мы подъехали к монастырю — окрестности, да и сам монастырь было совсем не узнать. Белая скатерть покрывала всё пространство вокруг монастыря и сам он был словно накрыт белоснежным пухом. Краски поздней осени были стёрты в течении нескольких часов и сейчас наступила настоящая зима.

Небольшой группой мы вошли в монастырские ворота и приятно похрупывая костюмированными ботинками по снегу, шли в направлении той самой трапезной, где я вчера так вкусно пообедал. Режиссёр выстроил нас, четверых актёров играющих роли монахов, перед входом в трапезную и, оставив под надзором художника по костюмам, зашёл внутрь. Через несколько минут, вместе с ароматным запахом гречневой каши вышли смеющиеся Антон Александрович и отец Варсонофий. Он, как и вчера, был одет в джинсовый костюм и поверх его плеч был накинут ватник. Отец Варсонофий внимательно оглядел нас, костюмированных монахов и от души рассмеялся.

— Извините меня, пожалуйста.

Он посмотрел на стоявшего рядом со мной взрослого актёра играющего роль отца Наместника монастыря.

— Судя по огромному кресту, вы отец Наместник вашего кино-монастыря?
— Да, — быстро ответил режиссёр за актёра, — не похож?
— Если он собирается на приём к Патриарху, можно и так одеться, а если в своей рабочей обстановке, в своём кабинете, то проще надо, видите, я вот в мирской одежде, так же удобнее хозяйственные дела решать… чего он вырядился-то, как петух перед чужими курицами…
— Но, понимаете, отец Варсонофий, нам же надо показать зрителям не бытовые обстоятельства вашей жизни, а немножко приподнять планку…это же кино!
— Да-да, понимаю, зритель должен видеть то, что вы хотите — что бы он видел… но он и выглядит всё равно слишком не натурально, слишком празднично… я бы упростил…

Далее шли долгие замечания, касавшиеся деталей наших костюмов, пока художник-гримёр, режиссёр и отец Варсонофий, не пришли к компромиссу. Нас повели обратно в грим-вагон, а отец Варсонофий широко развёл свои длинные руки:

— И что же, вы даже не попробуете нашей знаменитой гречневой каши, по Гурьевски?
— Извините, батюшка, — за всех нас ответил режиссёр, — не можем, зимний день короткий, а у нас дневные съёмки очень длинные…
— Понятно. Если будут ещё какие вопросы, обращайтесь.

И подгоняемые режиссёром, мы чуть не бегом бросились в костюмерный вагон.

Через час я сидел переодетый и подправленный в тёплом актёрском вагончике, читал текст роли и ждал своей первой сцены с Наместником монастыря.

Это случилось сразу после обеда. Нас вдвоём привели в настоящий летний кабинет Наместника монастыря, весь заставленный осветительными приборами, дополнительным реквизитом и людьми. Всё в этом достаточно обширном помещении шевелилось и блестело. На полу кабинета тут и там лежали многочисленные кабели, разной толщины и расцветки, по диагонали были проложены рельсы для камеры и сама камера, с сидящим около неё оператором, стояла на рельсах. В общем, подготовка объекта к съёмкам шла полным ходом. Режиссёр сидел в наместническом кресле и постоянно поглядывая на часы, что- то очень тихо нашёптывал на ухо своему помощнику, второму режиссёру. На столе перед режиссёром лежала шипящая рация и рядом с ней стоял огромный, красный, громкоговоритель. Вслед за нами в помещение вошёл отец Варсонофий. Поздоровавшись с нами (актёра игравшего Наместника монастыря звали Анатолием) он поспешил к столу, где расположился режиссёр. Мы пошли следом. Антон Александрович был, как всегда на съёмочной площадке, очень собран, краток и категоричен. Он вежливо пригласил отца Варсонофия присесть рядом, а нас двоих актёров участвующих в сцене оглядел недоверчивым и критическим взглядом. Вдруг поднявшись он усадил Анатолия в кресло Наместника, а мне подробно объяснил, откуда я выхожу, куда подхожу, где останавливаюсь и где произношу свой текст.

— Надеюсь, слова роли вы выучили, и мы не будем из-за этого разбивать сцену на части и терять драгоценное время, давайте прорепетируем первую сцену… Юра (главный оператор), если свет готов, можешь посмотреть, мы делаем световую репетицию. Внимание, репетиция!
— Полная тишина на площадке, не дай Бог у кого зазвонит телефон, начинаем репетицию.

Второй режиссер дал команду в рацию для всех творческих и технических служб, обслуживающих сегодняшний объект.

Как перед прыжком в ледяную воду я резко вдохнул и выдохнул воздух, чтобы быть свободным, чтобы ловить на лету все замечания режиссёра, чтобы не вываливаться из света, чтобы ни на долю секунду не опережать и не тормозить ритм сцены, чтобы быть в точно указанной точке сценического пространства, в точно указанное оператором время, чтобы ни на сантиметр не вальсировать головой вправо и влево при укрупнении лица; оставаясь при всех этих задачах, свободным и естественным. Эти технические детали не должны были мешать мне выполнять и психологические задачи данные режиссёром, а для этого нужно было напрячь всё своё внимание, сосредоточившись только на проживаемом отрезке роли. Поэтому я резко вдохнул и выдохнул воздух, и окунулся в совершенно другой мир. Но сам-то я остался ещё самим собой.

Я подошёл к столу Наместника и, увидев перед собой вопрошающие глаза актёра Анатолия, хорошо поставленным голосом (словами зазубренной роли) стал доказывать ему о необходимости капитального ремонта монастырской бани (как будто он сам этого не знал) и просил подписать документ на выделение денежных средств на этот самый ремонт. Подтверждая свои слова энергичными взмахами рук перед лицом отца Наместника, я, как мне казалось, убедил его и довольный этим обстоятельством плюхнулся на стул, рядом с ним.

— Стоп, — зло скомандовал режиссёр.

Потому, что оператор ни за что не хотел встречаться со мной взглядом, я понял, что первая репетиция не удалась.

— Никуда не годится! Полная ерунда! Немешаев, ты чего перед лицом Наместника руками машешь, как торговец на базаре и орёшь… где ты слышал, что бы в монастыре орали?
— Ну, такое тоже бывает, — осторожно вставил Варсонофий.
— Может и бывает… может и бывает, но не так и без рук… Анатолий, а вы почему позволяете с собой так разговаривать, у вас же сан больше и вы старше… Нет ребята это всё не так делается… Мы же говорили — у них другие, не бытовые взаимоотношения, они ну… выше некоторых обстоятельств, а вы базар тут какой-то устроили… и вообще Юра, картинка мне не очень нравится, как-то лубочно получается, мы же не сказку снимаем …

Пока поправляли свет, я и Анатолий подошли к отцу Варсонофию. Он по-отечески посмотрел на нас и смутился.

— А как бы в данной ситуации вы поступили, — перебарывая его и своё смущение, спросил я.

Отец Варсонофий долго теребил пуговицу на своём джинсовом костюме.

— Знаете, как-то не так… я бы сначала расположил отца Наместника, подготовил его, а простите, так как вы просите, наш Наместник из кабинета прогонит, да ещё матерком приложит.
— Правильно батюшка говорит, — продолжил всё на площадке слышавший режиссёр, — с болью в душе надо, не для чужих, для своих просишь, и надо так попросить, что бы не отказал… а денег-то мало! И руки спрячь, что бы я их вообще не видел в кадре. Готовимся ещё к одной репетиции.

Я смотрел сквозь зарешёченное окно кабинета и видел, как на улице медленно таял снег. С деревьев, с решётки окна, на землю капали крупные, тяжёлые капли. Стало тоскливо. Я ушёл на заданную точку и думал только о своих руках.

— Начали — раздалась команда режиссёра и, оттолкнувшись от пола, я медленно подошёл к Наместническому креслу. В глазах Анатолия я увидел настороженность. Я чётко контролировал положение своих рук, надёжно спрятанных за спиной, это придало мне уверенности, и я уже было открыл рот, чтобы «с болью в душе», как и просил режиссёр, произнести первую фразу, но вдруг с ужасом понял, что не помню её. Она начисто стёрлась из моей памяти.

Я отчаянно попытался спасти ситуацию и своими словами передать смысл просьбы, но тут же понял, что не смогу этого сделать как монах и что за приблизительность режиссёр меня «просто убьёт», в эти секунды я забыл про руки и они к ужасу Анатолия и к моему ужасу выскочили из-за спины и «заплясали» перед его лицом, при полном моём молчании.

— Во-о-он из моего кабинета! — заорал как генерал на параде, Анатолий. Он вскочил с Наместнического кресла и вытянув руку вперёд, ещё раз прорычал.
— Вон… нехороший подлец!

Руки у меня сами собой спрятались за спиной, голова спряталась в плечи и прояснилась, полностью вспомнился текст, я сам не понимая как, низко поклонился и тихо прошептал:

— Простите, отец Лукиан, простите нерадивого!
— Выйди и зайди, как подобает, распустились тут…

Я медленно вышел из кабинета, после стука и разрешения вошёл вновь, поклонился и подойдя к Наместнику Лукиану, приложился к его руке. Только после этого я посмел украдкой взглянуть в подобревшие Наместнические глаза.

— Разрешите задать вопрос отец Лукиан?
— Знаю, что хочешь денег просить… а я не дам, сами изыскивайте, ишь баньки им захотелось — абсолютно не по тексту шпарил Анатолий.
— Но, простите батюшка, зима наступает, простуды, болезни… банька, сами понимаете — подыскивая необходимые слова, медленно говорил я.
— Нет, не понимаю, отец Тимофей, вот на утепление крестильной денег не можем изыскать, а на комфорт монахов я должен откуда-то найти деньги… В первую очередь о других надо думать…О других! а уж потом о собственном улучшении … и в конце концов, Тимофей, кто у нас деньги должен изыскивать, ты или я? Находи этих, как их там, инвесторов что ли… живи современными реалиями… под лежачий камень вода, знаешь ли, не потечёт… А то денег им на баньку надо, — под краном помоетесь… вот крестильную утеплишь, тогда приходи. Да, кстати, ты слышал, что на моторной лодке мотор глохнет, смотри, без рыбы зимой останетесь… Баньки им захотелось, ступай.

Я подошёл к Анатолию и когда он подавал мне правую руку, чтобы я приложился к ней, на его среднем пальце я увидел золотое обручальное кольцо. Я оторопел и поднял полные удивления глаза на батюшку.

— Что ещё?! – грозно спросил он.
— Простите батюшка, простите меня неразумного… но, а … вы разве женаты? — спросил я, показывая глазами на обручальное кольцо забытое актёром Анатолием на пальце. Отец Наместник покосился на свою руку, улыбнулся, встал с кресла и медленно повернулся ко мне спиной. Затем он развернулся и вновь сел на Наместническое кресло. Абсолютно спокойным тоном он полюбопытствовал.

— Что ты спросил, Тимофей?
— Я Батюшка об обручальном кольце на вашем пальце.

Наместник побагровел и слегка привстал с кресла.

— Что-о! Я не понял?! О каком кольце… на моём пальце?

Он вытянул правую руку, пальцы которой были абсолютно чистыми.

Я весь сжался.

— Ах ты! — заорал на весь монастырь Наместник. — Ах ты! Поганец! Вон отсюда… и чтобы ноги твоей больше не было в моём кабинете…

Выбегая из кабинета, я слышал, что какой-то предмет полетел мне вслед и, обгоняя меня ударившись о стену, разлетелся на куски.

— Учти гадёныш, ты больше не казначей!- прорычал отец Наместник и я со стуком захлопнул дверь в его кабинет.
— Стоп — перекрикивая актёра, закричал режиссёр. — Стоп!

На съёмочной площадке наступила густейшая тишина, наверное, никто не знал, как реагировать на наше «мастерство» и все искоса поглядывали на режиссёра. Он встал из-за экрана мрнитора и осмотрел всех хитреньким, всё понимающим взглядом. Уткнувшись глазами в меня, заходящего в комнату он скривился.

— По тексту полная ерунда, надо ближе к сценарному тексту, ближе к материи… ну а так?…что вы скажете, батюшка Варсонофий?
— С кольцом смешно вышло, но если по честному, в целом мне понравилось.
— Вот именно, что в целом — режиссёр очень близко подошёл ко мне и очень громким шёпотом отчеканил:
-Ты у меня Немешаев до комикуешся, понял, комедии он тут устраивает… Анатолий, в целом неплохо. Так, группа готовимся к съёмкам, костюмы, грим поправляем быстрее. Анечка звук пишем, следите за текстом…Эти шалопаи такое наговорят, потом не привяжемся…
— Внимание группа! Полная тишина, пишется живой звук, Камера!
— Есть камера!
— Мотор?
— Есть мотор!
— «Спасайся брат», сцена в кабинете у отца Наместника, дубль первый, (хлопушка)
— Начали…

И начались съёмки. Трудные и лёгкие, длинные и короткие, грустные и весёлые, удачные и не очень. Дубль летел за дублем, час бежал за часом. За это время я так свыкся с монашеским одеянием, что оно показалось мне даже и удобным. И волосяной покров на голове и лице перестал обращать на себя внимание и более того, он придавал мне какой-то мудрой человеческой уверенности на площадке и в кадре. Парик, борода и усы сняли с меня современную дёрганность, торопливость, расхлябанность и неуравновешенность. Я на время неожиданно что-то понял о себе; о суетности своей жизни, о своей мелочности, эго центричности и грубости, проявленной к близким и совершенно посторонним людям. Сидя в костюме монаха в перерывах между съёмками я отчётливо вспоминал, как часто бывал несправедлив к людям и там, где мог бы и должен был с радостью уступить, я упирался, как баран дополнейшей своей глупости. А там где нужно было простить, злопамятствовал, накручивал и терял, терял, терял; время, друзей, родственников, себя.

Я вдруг явственно увидел в себе этот ужасно коверкающий человека, пафос. Эту страшную духовную болезнь, когда человек живёт исключительно собой, своими запросами и интересами, когда окружающий мир он видит преломлённым и исковерканным, сквозь искажённые призмы своего болезненно уязвлённого себялюбия.

Как это легко увидеть, понять и принять, здесь в монастырских стенах, окружённым атмосферой взаимного терпения и приятия, но, как трудно вернувшись в свой мир, остаться таким же светлым и готовым к прощению человеком. Как трудно!

Дальше всё пошло, как-то намного легче, потому что стало понятней, что делать. Это понимание было, конечно, не безошибочным, но ведь у меня были на площадке учителя и помощники, и они исправляли все мои и моего партнёра промахи и ошибки. Съёмочный день, тянувшийся до этого удивительно медленно, полетел, как выпущенная птица, очень быстро. И хотя из кабинета отца Наместника, где все окна были зашторены, а свет искусственным, мы не видели, как наступил вечер, а за ним ночь, было понятно, что прошло очень много времени. И когда был сыгран последний дубль, до уха долетела долгожданная фраза второго режиссёра:

— Съёмочный день закончен, спасибо актёрам и всей съёмочной группе за плодотворную работу, — я и все на площадке почувствовали страшную усталость, вдруг показалось, что ещё на один дубль просто не хватило бы сил. Я вышел из порядком приевшегося кабинета Наместника монастыря на свежий воздух, в кромешную темноту и увидел над собой чёрно-синее небо, усыпанное яркими звёздочками. Снег растаял, воздух был мокрым и холодным.
— Хорошо, завтра солнышко будет, — сказал вышедший и стоявший рядом отец Варсонофий.
— Для вас хорошо, а для нас это ужасно плохо — тяжело вздохнув, сказал режиссёр из темноты.
— Почему же для вас солнышко плохо?
— Потому что, отец Варсонофий — учтиво ответил Антон Александрович — завтра утром доснимает сегодняшнюю сцену во дворе монастыря, которую сегодня начали снимать без солнца и везде лежал снег… ну солнце сделаем, да Юра, а вот, как со снежком?
— Да не волнуйся Антон Александрович, и снежок сделаем, я так прострою сцену, что его немного понадобится…
Отец Варсонофий подмигнул мне своим весёлым и совсем не уставшим глазом.
— Вон какие у вас проблемы… ну если я больше не нужен сегодня, то храни вас Бог. До свидания.

Все стали прощаться с монахом в современной одежде искоса поглядывая в сторону дороги, откуда должны уже были показаться глазки автомобилей. Ещё час с небольшим нам всем предстояло трястись по просёлочным дорогам до гостиницы, раздеваться, разгримировываться, мыться, чтобы через несколько часов ситуация повторилась ровно в противоположной последовательности… но эти ощущения были уже приятными и даже желанными.

Через полтора часа, улёгшись на широкой кровати и потушив свет в номере, я ощутил непреодолимое желание, чтобы быстрее наступило утро, чтобы быстрее одеть монашеский костюм, быстрее загримироваться, быстрее увидеть отца Варсонофия и стены монастыря, быстрее в этот интересный, строгий и дружелюбный мир. Мир света и искренней веры в добро и человеческую справедливость.